Когда всё на своём месте!

«Итальянка в Алжире» в театре Станиславского и Немировича-Данченко

Евгений Цодоков
Главный редактор

В Москве поставлена «Итальянка в Алжире». Наконец-то столица обрела свою российскую сценическую версию россиниевского буффонного шедевра. Для этого понадобилось ждать ровно два века – мировая премьера оперы прошла 22 мая 1813 года в венецианском театре Сан Бенедетто. Наш замечательный оперный дом на Большой Дмитровке именно таким творческим актом отметил славный двухсотлетний юбилей опуса.*

Безусловная удача, точное «попадание в яблочко» - именно так, и никак иначе, с моей точки зрения, можно охарактеризовать этот спектакль. Скажу более – нынче редко можно увидеть столь гармоничное и цельное действо, отвечающее глубинной сути оперного жанра в его неискаженном подлинном сиянии. И главное – надо все происходящим незримо витал россиниевский дух, которого, чего уж греха таить, отечественной оперной практике зачастую недостает.

1/9

Секрет успеха данной постановки до крайности прост как идея, но весьма труден для реального воплощения. В чем же он?

Оперное искусство с его синтетическим характером - чрезвычайно хрупкая материя. Музыка, слово, театр, сценография, соотношение авторского замысла и индивидуальности интерпретаторов – все переплелось здесь, рождая чудо высшего художественного таинства. Стоит одной из оперных ипостасей «потянуть одеяло на себя» – все здание может рухнуть в одночасье. Отсюда и образная формула нынешнего успеха, вынесенная в заголовок статьи – всё на своём месте!

И действительно, в спектакле Стасика явственно ощущается гармония всех составляющих синтетического оперного жанра и, главное, понимание их иерархии. Здесь доминирует музыкальная стихия, а театральность чутко следует ей, находя собственные и немалые художественные ресурсы, но не за счет экспансии на авторскую территорию, а исходя из внутренней логики жанра. Здесь сценография не претендует на самодовлеющее высказывание, как это часто бывает нынче, а находится в русле режиссерской концепции. Наконец, тут достигнут определенный баланс между импульсами, исходящими из оркестра, ведомого дирижером, и сценой, организованной режиссером с отменным ритмопластическим мастерством. И всё это на должном уровне поддержано большинством исполнителей – солистами и хором. Некоторые из певцов раскрылись даже в каком-то новом для меня свете, проявив большую внутреннюю свободу, мастерство и россиниевское изящество, которое, видимо, таилось в них потенциально и ждало своего часа. Конечно, мы здесь оставляем за рамками неизбежные исполнительские и интерпретационные огрехи, свойственные любому живому спектаклю, тем более премьерному и такому сложному, а ведем речь только о концептуальных вещах.

Совершенно не умаляя достоинств каждого участника постановки, всё же отмечу – в условиях нынешнего режиссерского безумия, охватившего весь оперный мир, – нельзя переоценить ту роль в итоговом творческом результате, которую сыграл постановщик Евгений Писарев, дебютировавший в новом для себя жанре. Скольких мы уже видели пришельцев-«инопланетян» из мира драматического театра и кино, в том числе и именитых, вальяжно и беспардонно бравшихся за оперные шедевры, не понимая сути этого вида искусства. Как говорится, «наследили» они изрядно. Однако не таков оказался наш дебютант. Ну, кто бы сомневался, что в его театральном арсенале достаточно средств, чтобы придумать что-нибудь эпатажное и сверхоригинальное, но режиссер предпочел служение опере, что в наше время может расцениваться чуть ли не как подвиг: ведь наверняка найдутся желающие пнуть его за отсутствие в спектакле особых глубокомысленных идей и изощренных зрелищных приемов.

«Итальянка в Алжире» отличается от привычного нам «Цирюльника» довольно многими чертами. Но для нашего спектакля сейчас важно подчеркнуть одно существенное различие – в качестве литературной основы либретто. В «Цирюльнике» мы имеем дело с выдающимся произведением Бомарше, неизмеримо более глубоким и многогранным, нежели текст Луиджи Аннели для «Итальянки». Бессмертное произведение французского драматурга подвергали остракизму и даже одно время запрещали, ибо наряду с чистым комикованием в его новаторской пьесе (да и во всей трилогии о Фигаро) ощущается общественно-социальный подтекст, придающий ей черты комедии нравов. Конечно, «Цирюльник» Россини и его литературный первоисточник – две разные вещи. Но отблеск гения Бомарше все равно отражается в нём.

Трудно представить себе что-либо подобное в отношении «Итальянки», где доминирует чистая буффоннада, а патриотическое звучание знаменитого Рондо Изабеллы Pensa alla patria часто склонны преувеличивать. Поэтому всяческие попытки обнаружить в этой комедии положений дополнительные скрытые аллюзии равнозначны «поискам черной кошки» там, где ее нет! В связи с этим чрезвычайно усложняется задача режиссера – ему не за что зацепиться, чтобы явить нам буйство своей безудержной фантазии, призванной скрыть за парадоксами и ребусами новых смыслов и метафор отсутствие музыкального мышления, а также нежелание (или неумение) искать иные выразительные средства. Конечно, тщательно актёрски прорабатывать мизансцены следуя музыкальному темпоритму труднее, нежели загромождать действие двусмысленными, а, значит, ни к чему не обязывающими постмодернистскими «штучками».

Евгений Писарев все это понимает и находит единственно разумное, на мой взгляд, решение – отталкиваться в первую очередь не от текста либретто, а от музыки и ее логики, выраженной в пластике поведения артистов; не от слова, а от чувства, рождающего ситуацию! Воистину, проницателен был Стендаль в своей книге о Россини, когда рассуждал так: «Я все время говорю о музыке и нигде не касаюсь текста… Я беру из либретто только положение; мне нужно только одно слово, обозначающее чувство» (курсив мой – Е.Ц.). И далее иронизируя, как мало на свете Вольтеров и Бомарше, способных дать хорошую основу для оперы, писатель блистательно формулирует свое отношение к таинству оперного жанра: «Разве не счастье, что дивное искусство, о котором мы говорим, может обойтись без большого поэта? Надо только быть благоразумным и не заниматься чтением либретто».

Именно так и поступает в своей постановке Писарев. Он ничего специально не вычитывает в этом сюжете – вся соль его спектакля в ситуациях и положениях, придуманных и выстроенных им на сцене и говорящих сами за себя посредством музыки и пения. Здесь все растворено в многочисленных пластических нюансах и интонациях. Здесь важнее не что, а как! Описать это детально, практически, невозможно – надо видеть своими глазами. Другое дело – заумные действа с целым букетом культурологических и психологических подтекстов, так и просящихся на страницы научного трактата или, на худой конец, толстого премьерного буклета, чему мы имеем множество примеров. Слава Богу – ничего этого здесь нет!

Итак, принципиальный подход Писарева озвучен, теперь все ж таки надо попытаться кратко, не вдаваясь в подробности обрисовать для читателя, не имеющего возможность посмотреть спектакль, основную режиссерскую идею, благо она отчетливо прочитывается и абсолютно не противоречит буффонному жанру.

Пред нами игра, причем восточного происхождения – шахматы. Все происходящее на сцене ассоциируется с шахматной партией, имеющей свою стратегию-интригу. Это подчеркивается лаконичным сценографическим решением художника-постановщика Зиновия Марголина – на сцене представлены гигантские фантазийного характера шахматные фигуры белого и зеленого цвета (символ ислама?), напоминающие короля, ладью, коня, пешку и т. д., а сценический занавес исполнен в виде черно-белой шахматной доски. Фигуры эти со всей очевидностью символизируют персонажей оперы, передвигаясь по сцене в зависимости от обстоятельств как самостоятельно, так и влекомые участниками спектакля. По ходу действия они иногда модифицируются, выполняя роль реквизита (ванну, где нежится Мустафа, или корабль для побега итальянцев из плена. Шахматный мотив – и так вполне явный – Писарев с Марголиным не боятся еще раз подчеркнуть при помощи стоящего в углу шахматного столика с маленькими фигурками. Постановщики словно напоминают нам: да не ищите вы ничего лишнего и иносказательного, все прозрачно! И… условно – никакого тебе дворца с его роскошными покоями, берега моря, корабля – всего того, что обозначено в ремарках композитора. Вся же необходимая оперная восточная роскошь (без нее не обойтись!) сосредоточена в ярких пестрых костюмах (Виктория Севрюкова), скроенных с разумной мерой обобщенной образности, не посягающей на точную этнографичность.

В таком решении заключен один из самых плодотворных путей для сценического воплощения классической оперы. Он равноудален как от пыльной рутины оперного натурализма, так и от радикальной актуализации. Впрочем, об этом я уже неоднократно говорил в своих статьях.

Шахматы – это борьба, соревнование. В данном случае между условным Востоком и Западом, алжирским беем и пленённой им итальянкой, сердцем которой он вознамерился завладеть. Символичен вектор этой борьбы. В 1-м акте, где «атакует» Восток, доминирует шахматная фигура с водруженным на ней исламским полумесяцем, во 2-м «реванш» берет Запад, олицетворяемый христианским крестом. Вся эта ситуация окрашена, разумеется, в чисто игровые комические тона в духе довольно распространенного в те времена фантастического представления о восточной экзотике, и абсолютно лишена конфликтной религиозной и политической подоплеки. Вот, по сути, и вся художественная концепция спектакля в ее общем виде. Однако, здесь «дьявол кроется в деталях»!

А детали весьма изобретательны и сосредоточены в основном там, где существует наилучшее поле для деятельности режиссера в опере без ущерба жанру – в пластике мизансцен, индивидуальной проработке типажей. Писарев здесь на редкость чуток по отношению к музыкальному материалу и певческой «физике» – результат получается впечатляющий! Лишний раз убеждаешься, сколь благодатный материал имеется в музыке Россини. Именно в «Итальянке», в этой (по словам того же Стендаля) доведенной до совершенства опере-буфф, пожалуй, впервые в творчестве юного пезарского лебедя проявляется его поразительное мастерство в передаче музыкальными средствами динамики сюжетных ситуаций и настроений комического свойства. Разумеется, еще не настало время вердиевского драматизма, глубоких страстей и индивидуальных характеров, но и то, что сотворил Россини, уникально. Спасибо режиссеру, что он не «подмял» всё это богатство под себя, а сумел, наоборот, проявить, и помочь раскрыться артистам, найдя для каждого образа и положения свои выразительные средства, не мешающие солистам в их главном предназначении – петь! В итоге на сцене можно было наблюдать ожившую музыку во всей ее вихревой энергии и стильности. Практически, каждый значимый жест артистов, их мимика, энергетика, ритмика передвижения по сцене и взаимодействие с партнерами были подчинены ей. В чём Писареву очень помог режиссер по пластике Альберт Альберт.

В этой круговерти все чувства, обуревающие героев, или, точнее, музыкальные знаки этих чувств выглядят естественно, что передается зрительному залу. Он наэлектризован и слушает затаив дыхание, весьма непосредственно реагируя на происходящее на сцене. Опять хочется вспомнить Стендаля: «Я не знаю никакой другой музыки, которая бы так вот чисто физически на вас воздействовала».

И действительно – вот напористая петушиная самоуверенность Мустафы, которой противостоят крадущиеся и прихотливые интонации кокетливой и расчетливой Изабеллы, а вот недотепа Таддео, мечущийся между ревностью и инстинктом самосохранения, и так далее. И на фоне комической вакханалии, вереницы искрометных гэгов и мини-скетчей чудесным островком лирики, подчас даже экспрессивной, но предусмотрительно сдобренной иронией, выглядит образ Линдора. В прямом смысле слова – музыкальный театр!

Стоит ли отягощать рецензию описанием конкретных примеров, подтверждающих все вышесказанное? Вряд ли. Ну как перескажешь уморительные ужимки Мустафы, демонстрирующего свой обнаженный торс в духе культуризма, томно-плавные обольстительные повадки Изабеллы или забавные манипуляции Таддео с головными уборами. Повторюсь, слова здесь бессильны – надо смотреть.

Кстати, я давно заметил, что писать рецензию на такого рода постановки – неблагодарное занятие. Чем лучше спектакль, чем более он соответствует сущности подлинного оперного искусства, тем безнадежнее попытка рассказать о нём. И наоборот, то, что легко поддается всякого рода литературно-философским интерпретациям и спекуляциям, имеет к настоящей опере, в большинстве своем, мало отношения.

Но на одной из деталей все-таки остановиться следует, ибо она наглядно демонстрирует удивительную восприимчивость и приверженность режиссера музыкальному материалу. Речь пойдет о сравнении двух ансамблевых финалов оперы. После феерического септета 1-го акта финальный ансамбль 2-го выглядит в постановочном плане довольно куцым и вяловатым. Более того, может создаться впечатление, что Писарев просто не нашел здесь яркого решения – действие как бы прерывается на полуслове… Мне же видится в этом не режиссерская недоработка, а глубокий, прежде всего, музыкальный смысл. Постановщик уловил довольно типичное свойство 2-х актных россиниевских опер буффа – заключительные вторые финалы в них совершенно иные по стилистике, нежели первые – более краткие, не такие искрометные и носят некий умиротворяющий итоговый характер. Это касается не только «Итальянки» где финальная развязка предельно лаконична, но и «Цирюльника», «Турка в Италии» и даже не вполне буффонной «Золушки», финал которой вообще венчает ария (рондо) главной героини, а не ансамблевая сцена как таковая. Не громоздить ничего в конце, избегать апофеозов – один из рецептов россиниевской легкости. Писарев в своем постановочном решении подхватил и визуально усилил эту особенность творческого почерка композитора, как бы напоминая зрителю вслед за маэстро: мы всего лишь подурачились, и всё улетучилось как дым, мгновенно истаяло со звуками последних аккордов…

Это хороший урок тем, кто пытается извлечь из этой истории какую-то чрезмерную патриотическую начинку, вплоть до борьбы итальянского народа за независимость. Кстати, Писарев в ходе спектакля не удержался от сарказма и комического «снижения» такого мотива – шахматный король (читай – алжирский бей) повержен, фигура опрокинута, а на её «подошве»… красуется итальянский флаг!

* * *

Для дирижера Феликса Коробова эта работа также дебютная – первый россиниевский опус в его карьере. Я, признаюсь, волновался – получится ли? Для успеха в таком репертуаре нужно помимо опыта и чувства стиля сочетание двух, часто взаимоисключающих друг друга качеств – темперамента и жесточайшей ритмической и звуковой дисциплины. Опыта нашему маэстро не занимать, темперамента тоже, но иногда последний его способен подвести, что приводит к перехлестам и утере контроля над балансом между оркестром и певцами.

Волнения оказались напрасными – Коробов в целом справился со своей задачей, оркестр звучал мягко и артикулировано, создавая комфортную атмосферу для вокалистов, а штрихи были осмысленными с точки зрения стиля. Замечания есть, их сравнительно немного, хотя они и досадны. Так, иногда чересчур выпирали темповые контрасты – что-то плавное звучало медленнее обычного, а живое – быстрее. Это придавало исполнению, подчас, не свойственный россиниевскому стилю налет вычурности и утяжеляло художественное высказывание. Характерный пример – слишком медленная и контрастная связка между экспозицией и репризой в увертюре, звучание которой вообще показалось мне чересчур многозначительным и серьезным, несмотря на постановочную шутку на грани фола – появление дирижера за пультом уже после первых аккордов. Это, конечно, мелочь, которую можно отнести к разряду интерпретационного субъективизма. Более критичными оказались темповые излишества в ряде ансамблей, которые могли привести к катастрофе… но, к счастью, не привели. Так, знаменитая звукоподражательная стретта чуть было не пошла вразнос, но вовремя была спасена совместными усилиями дирижера и солистов, «войдя в берега». Но повторю, общей элегантной колористической гаммы эти отдельные «жирные» мазки и кляксы не нарушили. Да и не надо забывать – премьерное волнение, все-таки! Отдельной похвалы заслуживает духовая группа оркестра, звучавшая на редкость собранно. Очень понравились флейтовые пассажи, рулады гобоя, а также красивое соло валторны с трелью в каватине Линдора.

Хорош был хор театра (хормейстер Станислав Лыков), изображавший евнухов из гарема, алжирских пиратов-корсаров, итальянских рабов, а также хор паппатачи.

В «Итальянке» семь персонажей, из коих четыре – протагонисты. Чего уж скрывать – главной изюминкой премьеры был Максим Миронов, приглашенный театром на роль Линдора. Эта теноровая партия принадлежит к сложнейшим в россиниевском репертуаре. Она неизмеримо труднее партии Альмавивы, если не считать его финальной арии, ставшей нынче модной «Чессы». Сейчас в России партию Линдора исполнять по большому счету некому. Миронов из тех, кому она подвластна, но на родине он давно не поет. Я следил за этим талантливым певцом начиная с его дебюта в «Петре Первом» Гретри в спектакле «Геликон-оперы» десятилетней давности. Тогда он был еще весьма молод и большого впечатления на меня не произвел. В дальнейшем артист сделал блестящую россиниевскую карьеру на Западе, а несколько лет назад с успехом выступил в БЗК в концертном исполнении «Золушки». И вот теперь – полноценная постановка в «Стасике»!

Выступление Миронова можно охарактеризовать превосходными эпитетами. Легкое волнение в начале выходной каватины Langiur per una bella, приведшее к небольшим интонационным шероховатостям, очень быстро сменилось впечатляющим вокалом высшей пробы. И в других ключевых моментах своей партии (виртуозный дуэт с Мустафой, ария 2-го акта Oh, come il cor di giubilo и т. д.) Миронов показал себя мастером мирового класса. Удивительно мягкий и подвижный тенор певца в сочетании с бесшовностью регистровых переходов и красивой фразировкой обволакивал ухо слушателя рафинированной колоратурной вязью и уверенно летел в зал, полностью развеивая опасения тех, кто полагал, что его нежное звучание может оказаться слабоватым для этого зала.

Все остальные участники спектакля – штатные артисты театра, что само по себе для такой оперы является достижением. А если учесть, что они в большинстве своем со своими творческими задачами справились, то можно только воскликнуть – браво!

Елена Максимова в партии Изабеллы выглядела хорошо. Образ, созданный ею, можно считать художественно состоявшимся и достаточно цельным, несмотря на необходимость сохранять хрупкое равновесие между гротеском и милой женственностью, не впадая в крайности. Это сразу почувствовалось, начиная с торжественного «прибытия» героини во владения Мустафы, задавшего верный тон всей партии. Порадовал средний регистр певицы. Довольно насыщенный и сфокусированный меццовый звук в сочетании с техничной подвижностью создавали ощущение пения «высокой четкости», столь необходимой для россиниевского стиля. Эти качества оказались более чем достаточной компенсацией не всегда убедительным по красоте звучания «краям» диапазона, хотя в каждой такой констатации всегда есть доля неизбежной для восприятия вокала вкусовщины.

Быть может, самым приятным подарком для слушателя стало блестящее, если не сказать вдохновенное, выступление Евгения Поликанина в сложнейшей партии Таддео. Хотя в активе этого замечательного артиста есть партии в буффонных операх эпохи бельканто (Белькоре, например) и даже конкретно Россини (Фигаро), нельзя сказать, чтобы этот репертуар являлся его основной специализацией и коньком. Тем приятнее было услышать у певца, убедительно исполняющего, например, Скарпиа, столь стильную и мастерскую трактовку такой роли. Особое восхищение у меня вызвал его большой дуэт с Изабеллой Ai capricci della sorte. Поликанин продемонстрировал здесь филигранную чувствительность к смене настроений, тончайшую филировку звука, прекрасное пиано.

На своем месте оказался и Дмитрий Степанович (Мустафа). Склонный, зачастую, к преувеличениям и ложной многозначительности, певец полностью вписался в музыкальный ансамбль и режиссерскую концепцию, почти нигде не переходя за допустимую грань вкуса – исключение составили не очень внятные вариации в арии *Cia d'insolito ardore nel petto.* И с большими техническими сложностями своей подвижной партии он в целом справился. А уж голосом и артистизмом Степанович никогда не был обделен.

Остальные три персонажа не принадлежат к главным, но довольно много времени проводят на сцене, участвуя в речитативах и ансамблях. У Максима Осокина (Али) даже есть сольная ария во 2-м акте. Она, кстати, не вполне характерна для Россини и даже вышла не из-под его пера, а по уверениям авторитетного маэстро Дзедды заимствована композитором из музыки моцартовской эпохи (не помню у кого). В ней и самом деле витает некий моцартовский дух, включая напев из «Волшебной флейты» (Папагено).** Лишь недавно рекрутированный из хора театра и ставший солистом-стажером Осокин спел арию грамотно и вообще звучал уверенно, внеся свою лепту в успех общего дела.

Первому всегда нелегко - эта грустная истина вспомнилось мне, коль речь зашла об Эльвире, постылой жене Мустафы, которую представила публике Евгения Афанасьева. Именно Эльвира первой из солисток вступает в «игру» после экспозиционного хора евнухов. Интонации начальных фраз Афанасьевой вышли немного изломанными и кричащими. В дальнейшем пение было более гладким и серьезных претензий к артистке в этом плане я предъявить не могу, хотя стилистика россиниевского музицирования у нее все же оставляет желать лучшего. Волею автора обделенная сольными номерами партия Эльвиры играет весьма значимую роль в ансамблях. Здесь сопрановый голос Афанасьевой уверенно и чисто воспарял в верхнем регистре на форте над другими голосами, например, на верхних до в стретте. Однако в ряде ответственных эпизодов все же не всегда прослушивался с должной ясностью.

У Ирины Чистяковой, исполнившей роль служанки Эльвиры Зульмы, в спектакле не так много возможностей проявить себя. Впрочем, в большинстве ансамблей она тоже участвовала, уверенно поддержав партнеров.

Несколько слов о самих ансамблях, имеющих в опере колоссальный удельный вес. Ансамбли малого состава (дуэты и терцет «Паппатачи») были проведены солистами на хорошем уровне, а вот к многоголосным эпизодам (септет 1-го финала, квинтет из 2-го акта) есть замечания по части выделки деталей, четкости, голосовому балансу. Впрочем, это уже не концептуальный вопрос постановки или стиля. Скорее здесь может идти речь об оттачивании исполнительского мастерства в процессе дальнейшей сценической жизни спектакля.

Завершая столь подробный разговор о прекрасной постановке, хочется пожелать ей счастливой сценической судьбы и адекватной оценки не только у публики, которая уже приняла её с энтузиазмом, но и в музыкально-театральных кругах. Пожелание не праздное, замечу я! Надеюсь, меня отлично поймут те, кто знает нынешнее состояние оперного дела и кому дороги высокие идеалы настоящего искусства!

Примечания:

* Единственная до сего дня московская постановка «Итальянки в Алжире» была осуществлена в апреле 1822 года на сцене домашнего театра Степана Апраксина в его особняке на Знаменке силами итальянской труппы.

** Цитата из моцартовской «Свадьбы Фигаро» (на мотив арии «Мальчик резвый») есть также в начале финала 1-го акта. В некоторых постановках ее купируют.

Автор фото — Олег Черноус

0
добавить коментарий
МАТЕРИАЛЫ ВЫПУСКА
РЕКОМЕНДУЕМОЕ